Марина Берковская

Семью Марины Берковской, репатриировавшуюся из Ташкента, за четыре с половиной года в Израиле постигло две трагедии. Два с половиной года назад умер отец. А теперь...

Марина училась в одиннадцатом классе, собиралась после школы поступить в университет. Всего за неделю до гибели девушка отметила свое семнадцатилетие. Мама Марины, Лилия Беньяминовна, принесла нам фотографии дочери. На снимках — добрые, милые лица, серьезный ребенок внимательно смотрит в объектив, семья на пляже, отец с маленькой Маришкой, мама на дне рождения несет торт со свечами. Как ослепительно она тогда улыбалась...

Бабушка Марины, Александра Марковна Бурштейн, рассказывает негромко:

— Марина была очень домашней девочкой. Она, конечно, не курила. Была совершенно не похожа на современную молодежь. Да, домашняя. Очень серьезной была. Персонального друга у нее не было, а так, конечно, подружки, друзья из ее школы. Я говорила ей: «У тебя же день рождения. Пригласи побольше друзей, соберитесь, потанцуйте, повеселитесь немножко». Вы же знаете, как сегодня молодежь веселится? Она ответила: «Понимаешь, ребята бывают всякие. Не каждый мне нравится».

Наш фотограф примерился объективом к снимку, на котором Марина стоит вполоборота. Мама остановила:

— Не надо. Не берите эту карточку, Марина на ней полная. Она ведь похудела за последние пару месяцев, стала стройнее.

— Да, — говорит бабушка, — она сейчас такая стройная. — И останавливается, обмолвившись. И обе взрослые, сильные женщины — мать и дочь — плачут, держась за руки. И нам, взрослым сильным мужчинам, нечем их утешить.

— В тот день Марине нездоровилось. Она ведь не очень любила танцы разные, шумные компании. Но в пятницу перед днем рождения, двадцать пятого мая, она с подружками пошла на дискотеку. Им понравилось. Марина вернулась и говорит: «Мне сказали, что в следующий раз, когда придем, нас пустят бесплатно. Ты же знаешь, как у нас сейчас с деньгами... А потом, когда начнутся экзамены на „багрут“, я уже на дискотеку не пойду». И она не собиралась идти, но подружка, Наташа, сказала: «Давай сходим. Скоро ведь экзамены». У Марины не было карманов. Деньги она положила в сумку к подружке, а ключ не взяла. Говорит: «Мама, ты спи, я приду поздно, ты мне откроешь, но света не зажигай, чтобы не просыпаться». В половине первого ночи — звонок. «Марина дома?» Одноклассник ее звонил. «Нет, — отвечаю, — ушла на дискотеку». Я ведь телевизор выключила и не знала о взрыве. Потом, около часа ночи, позвонил другой парень: «Марина дома?» Он и сказал о взрыве.

Так говорит мать. На ее глазах слезы. Внешне она спокойна, и это спокойствие, и надорванный ворот черной одежды, и солнце за окном создают вместе такую боль, что кажется, будто во всем доме не стало воздуха.

Когда к очереди молодых людей, ожидавших у входа в «Дольфи», подошел арабский фанатик, подруга стояла далеко от Марины. Взрывом Наташу бросило на землю. Она не получила серьезных ран. Пришла в себя, сумела встать. По мобильному телефону позвонила старшему брату. Тот приехал, и они принялись искать Марину. Позвонили ее маме... Под утро приехали в Абу-Кабир.

— Мы живем в Хайфе, — рассказывает Александра Марковна. — В тот вечер я с дочкой по телефону разговаривала. Она говорит: «Марина собирается идти на дискотеку, а я телевизор смотреть буду». Какое-то нехорошее предчувствие у меня было. Я сказала: «Может, не ходить ей?», а потом подумала: да что же, пусть погуляет перед экзаменами. Утром я позвонила дочке — телефон не отвечает. Позвонила на пейджер. Она мне говорит: «Марины нет. Я ее везде искала, по больницам — ее нет. В Тель-Авиве был взрыв. И может, она...» Она не могла произнести это слово. И я не могу...

Через полчаса нам позвонила незнакомая женщина. Сказала: «Я из социальной службы муниципалитета. За вами послано такси, бесплатное. Оно отвезет вас в Тель-Авив». Нас привезли в морг. Несколько часов мы сидели там. Потом Лилю вызвали. На опознание... Она там целенькая вся. Врачи сказали, что она умерла мгновенно. Наверное, даже не поняла, что умерла. В бомбе были гвозди, винты. Осколки попали в голову.

Главное для меня — записать каждое слово. Запомнить эту женщину с добрым растерянным лицом, с измученными глазами. Когда-нибудь, когда все мы научимся говорить златыми устами, мы обратимся к палестинцам с проповедью мира, и эти слова дойдут до сердца каждого. А пока я слушаю Александру Марковну и клянусь себе не менять слов в ее рассказе.

— Сейчас нас окружили такой заботой, — говорит бабушка. — Нам принесли и еду из ресторана, и фрукты с базара. Были из министерства абсорбции, из социальной службы, из газет, с телевидения. Из «Битуах леуми» приходили с чеком, но оказалась какая-то ошибка в фамилии. Сказали, что исправят и принесут чек завтра... Врач приходил, спрашивал, как мы себя чувствуем. Мы очень благодарны, очень. Только это же не вернет нам наше дитя.

В первых списках погибших значилась Марина Жуковская.

— Жуковская, — это моя фамилия, — говорит мать Марины. — Потом написали «Барковская». И только позднее — правильно. Ошибаются и службы безопасности, и политики. Ошибается ли Господь?

— Рядом с нашим домом есть религиозная школа, — рассказывает мать. — Оттуда пришел человек в черной шляпе. Сказал, что все ученики будут молиться за мою девочку. В школе «Мофет», где она училась, сделали маленькие фотографии Марины и раздали всем ребятам в классе. Старший брат Марины Барух ходил в синагогу, читал кадиш.

В доме безотлучно находится волонтер организации ВИЦО Захава Шильон — энергичная женщина, принявшая на себя большую часть забот о семье Марины. И хотя она не говорит по-русски, между ней и ее подопечными установилось полное взаимопонимание. Она рассказывает:

— Я пришла на рынок «Ха-Тиква» и сказала: «Нужны фрукты для семьи погибшей девушки». И тут же собрали ящик отборных фруктов. Есть еще что-то очень важное в душах всех израильтян, то, что гораздо дороже денег.

Из другой комнаты вышел невысокий пожилой человек. Дед. Спросил, кто мы. Узнав, что мы из «Вестей», присел к столу и начал писать неразборчиво, но энергично. Мы торопились уходить.

Дед остановил нас.

— Семь раз меня могли убить на войне, — сказал он. — Семь раз. Но я остался жив. И я хочу передать вам одну бумагу. Вы сами потом подкорректируете, как надо. Это важно.

Жена взяла его за руку: мол, не мешай людям, которым идти пора. «Дедушка Беньямин — инвалид войны, — объяснила она. — На него похоронка пришла, но он живым пришел домой раньше, чем почта принесла эту похоронку. У него много наград».

Мы взяли письмо. Вот что в нем было сказано:

«Я, Златин Беньямин, инвалид Второй мировой войны, хочу заявить следующее: последний палестинский теракт показывает, что Арафат — это каракурт, паук, укус которого смертелен. Он не желает мира с Израилем, он хочет полного уничтожения еврейского народа. Нужно не ждать следующего теракта, а нанести удар, чтобы изъять все вооружение, которым его снабдили „миротворцы“. Нельзя дожидаться следующих терактов. Надо действовать беспощадно».

Алекс Валлей. Спецвыпуск «Вестей»